Иностранец, отважившийся на ведение бизнеса в постсоветском прострнастве, либо жаден и хитёр, либо никакой он не иностранец. Если он, конечно, не окружён условиями изолированного лагеря - эдакой маленькой америки с мытыми сортирами внутри России с немытыми.

Мимо меня прошло предложение работы в России. Магадан. Зарплата 170 - 200 тысяч долларов в год. Хорошая зарплата для менеджера выше среднего уровня. В Канаде. Для России, я полагаю, это тоже большие деньги. Пятнадцать тысяч долларов в месяц. При этом из цикла в десять недель - четыре отпуск. Есть желающие поработать? В офисе с мытыми сортирами. Нужно иметь опыт работы с американской системой бухучёта и быть хорошо знакомым юридическими основами ведения бизнеса. Да, и ещё. Знание русского языка - обязательно.

Другая категория - инвесторы. Те, кто верит в доходность российских ценных бумаг. Несмотря на упорные слухи о их неважной ликвидности. Дело относительно безопасное, и при владении определённой техникой - доходное. Тем более, что новости с Японской биржи, а уж тем более с уоллстрит до всех доходят со справедливой скоростью имеющегося интернет канала.

Ну и обычные бизнесмены. Торгующие дешёвыми товарами или покупающими дешёвую рабсилу. Первым приходится тягаться с Китаем и Индией. Вторым - с Индией и Китаем.

У тех, кто при ближайшем рассмотрении и не иностранец вовсе, выбор и того уже. Стырить и убежать. В лучшем случае. В худшем - просто убежать. Что, впрочем, скорее рефлекс, чем бизнес - модель.

Другого глобуса у меня для вас пока нет.

если вы не залили хотя бы одного поста с мобилы, одного поста в сисю, и одного поста из аэропорта в какой-нибудь туристической дыре.

"Я пишу эти строки с борта самолёта в жопу пяьная со своей цветной мабилы", - нет таких строк в вашем журнальчике - нет и самого журнальчика. Быстренько натырили картинок с интернета, нажрались и сели за свои забрызганные кнопки. Текст можно скопипэйстить отсюда. Да откуда угодно его можно скопипэйстить. Главное не стесняться мужских имён вместо женских и странных сезонов в странных полушариях.

А я вам тем временем признаюсь - когда я летаю или плаваю - я не пощу.

На пианино может играть каждый - в хорошо настроенном инструменте не встретишь фальшивых нот, что ты не играй.

На скрипке тоже многие могут, но медленно. Там приличных, нефальшивых нот ещё поискать придётся.

Барабан ещё хорош - почти как пианино. Народный инструмент. Есть на каждой кухне.

Но пианино всё же звончее. Да и богаче барабана по полировке.

Истинные размеры своего дома осознаёшь дважды в жизни - в первый раз, когда расставляешь мебель, и в последний, когда пылесосишь. Как этого бы не хотелось, но однажды пропылесосить свой дом придётся каждому неженатому мужчине. За день до того, как он перестанет им быть.

Случаются, впрочем, и осечки, приводящие к тому, что дом приходится пылесосить чаще. Именно в такие редкие торжественные дни и осознаёшь размеры своего жилища.

Истинные размеры своего бара осознаёшь дважды в жизни. В первый раз, когда его заполняешь. И второй - когда в последний раз пылесосишь дом. Случаются, впрочем, и сбои, приводящие к тому, что бар приходится заполнять чаще.

Своё истинное мужское могущество осознаёшь дважды в жизни. В первый раз, когда она осталась довольна. И в последний.

Причём в этом случае осечек не бывает.

Герои живут значительную жизнь. Они могут сердце себе неудобной рукой вырвать и нести его над головой, например. Или если в кино едут, то в другую страну. А водку пьют не по два стакана, как это делают миллионы, а по две кастрюли. В магазин ездят на трёхтонке, к доктору под капельницей. Вот как значительно живут герои.

Мне же, человеку умеренному, тягаться с ними бессмысленно. Поэтому значительность моей жизни придают размышления о ней.

Это единственное, чего я себе могу позволить много.

Лето на излёте.

Червячки собираются в стаи, чтобы ползти на юг.

Впереди, пробивая головой дорогу, будет двигаться самый толстый. Всё лето он только ел и спал, отращивая головогрудь. Теперь настала его очередь трудиться. Сразу за ним, формируя острый клин - ползут его сыновья. Их задача - перенять опыт отца, и, когда он окончательно сточит свою бошку и его сожрут жёны, сменить его.

Сразу за сыновьями ползут жёны. В их рядах наблюдается некоторая неразбериха, поскольку жёны толком не знают - чьи они. Впрочем, не это главное. Главное, чтоб было кого сожрать.

Замыкают клин молодые черви – они ещё слабы, и им приходится питаться прелыми листьями и тем, что до них уже по нескольку раз сожрали жёны. Самые смелые из них ползут своей дорогой. Кому-то везёт – и они оказываются прямо в центре свежей, ещё тёплой еды. Других крылатая судьба навсегда уносит за край земли.

И вот он - юг. Белый, большой и тёплый. За его гладкой бетонной стеной всю зиму будет уютно урчать газовая печь и играть громкая пьяная музыка.

А весной, когда печь потухнет и юг остынет – черви поймут, что пришло время ползти на север. И впереди, пробивая головой дорогу, будет двигаться самый толстый.

Физик, рассказывающий о своём изобретении по радио, неубедителен. Так же как и диктор, рассказывающий о своём.

Физик должен молчать. А не диктор - изобретать.

Вот тогда я им обоим поверю.

И для пущей убедительности физику ещё и помереть бы не повредило.

Я в восторге от автоматизации.

Мне ресторанные двери с мотором нравятся больше, чем синий швейцар с опухшей совестью, карманами и печенью. Мне жаль их. Жаль занятого не своим делом швейцара, который мог бы цинковать шурупы для всё ещё молодой промышленности. Жаль его печень. Жаль детишек, которые не видят папу за ужином. Оттого-то я и люблю моторы.

На местах однако встречаются и перегибы.

Вот, к примеру, рукомойник. В нём должно быть мыло, вода и полотенце. Это всё заменено на компрессор с мыльным раствором, трубу без кранов, но с таймером, и весело жужжащий генератор салфеток. Мне не нравится ни один их этих предметов даже в отдельности. А все вместе они создают банду мизантропов, угрожающих моему здоровью. Хорошо хоть визуально неподвижных.

Вот что происходит со мной, когда я хочу помыть руки. Как только я опускаю их в раковину – включается мыльный пистолет и сплёвывает мне на руки одному ему известную порцию. Мне её, разумеется, не хватает, поэтому я выжидаю несколько секунд и лезу за второй. Пистолет сплёвывает ещё раз и на время затихает. Я переношу руки ближе к водомёту и жду, когда он заметит меня. После того, как вода заканчивается, я убираю всё ещё намыленные двумя порциями руки, жду несколько секунд, и получаю третью порцию мыла. Которую я не просил. Одновременно начинает литься вода. Я в попыхах смываю свежее зелёное пятно, стараясь держаться подальше от мыломёта. Однако он всё-таки решает, что мыла надо бы добавить. Я быстро убираю руки – мыломёт злобно плюёт в пустую и уже изрядно заплёванную им раковину. После третей неудачной попытки смыть мыло я решаю просто вытереть его салфеткой. Подношу руки к салфетко-генератору. Он, заметив меня, начинает урчать, якобы отматывая от надёжно спрятанного рулона. Безуспешно показав мокрые мыльные руки автосалфетнице ещё пару раз, я решаю вытянуть из неё бумагу вручную, влекомый зовом своей пионерской смекалки. Заметив это, генератор снова заурчал, ловко заправил торчащий конец полотенца вовнутрь, и замолчал уже навсегда.

Хорошо, что на мне оказались штаны. Я вытер о них руки и, размышляя об автоматиции под вновь открывшимся моему взору углом, покинул сортир.

Лимонных щёх раскисшие румяна,
Забор прорешный из небеленных зубов,
Недопрокрашенных волос поляна -
Под нож шла стая высохших рабов.

Шла медленно, сгребая хлам в коробки,
И удаляя в попыхах хвосты.

Они не успевали прятать аськи.
А успеваешь ли, товарищ, ты?!

Порезал средний палец и понял, как часто он мне бывает нужен.